Новый фашизм

  Москва, 9 мая

Ведет в былые времена

Здесь неприкрытое коварство,

Тоталитарность государства

Уже в открытую видна.

Флаг ниткой белою прошит,

На черном фоне ниткой белой

И новоявленный фашизм

Заполнил русские пределы.

Опять все тем же обуян

Орел неведомый двуглавый -- 

Захватом прилежащих стран

Для утверждения державы.

Из зада не извлечь гвоздя,

Он, видно, вечно там пребудет --

Фашитизированы люди

Под предводительством вождя.

Иерусалим

Иерусалим

Здесь люди все время в каком-то экстазе –

То лбами о землю, то буйно крестясь.

Здесь бурный источник великих фантазий,

Вручающий Богу верховную власть.

Здесь этих фантазий живая природа,

Остатки живых человеческих шор,

Здесь напрочь заделаны даже ворота,

Чтоб некий Мессия сквозь них не прошел.

Здесь будто бы не было бурь революций,

А только подобие сталинских жатв,

Но люди доселе за землю дерутся –

Кому ей положено принадлежать.

Здесь будто отсутствие ультра-закона,

Здесь даже особый подсчет для минут,

Здесь только реальностью – воды Гихона,

Которые все же меняют маршрут.

Трава зеленеет и солнышко греет

И воздух вдыхает цветов аромат.

Держитесь, евреи, крепитесь, евреи,

Пусть каждый несет на плече автомат.

2014

Россия

Всегда твои меньшие братья

Живут в неволе и в дали.

Чужие надо им объятья

Сменить на нежные твои.

И ты тогда любвеобильна,

Душа открыта, широка,

Вся мельтешишься их насильно

Не приберешь себе пока.

Ты словно мелкая подлюга

При свете солнечного дня

Воруешь у былого друга,

Уже ни капли не таясь.

Вновь отвратительный припадок

Живому веку невпопад.

Как омерзителен и гадок

Весь облик твой и твой уклад.

Весна

Весна

Еще бежт дорога, стелится,

Ведет в бескрайние края,

Весна придет, листвой оденется,

Весна зеленая моя.

А ты, подружка, окаянная,

Чего тревожишь жизнь мою,

Ты ж не матрешка деревянная,

Послушай, песенку спою.

Зовет как будто на завалинку

Дивана черная дыра.

Сними, сними, подружка, валенки,

Их снять давно уже пора.

Болтай, мотай, подружка, ножками,

Иди туда, иди сюда,

Стучи, греми на кухне плошками,

Пусть будет вкусною еда.

И здесь я твой, до самой смерти я,
Душа моя, душа, ликуй,
Когда ты дашь уже на третее
Свой самый сладкий поцелуй.

Весна придет, листвой оденется,

Весна зеленая моя.

Еще бежит дорога, стелится,

Ведет в бескрайние края.

Поздняя весна

Когда уже появится листва

И солнце укоротит наши тени,

Когда уж запоздалая весна

Начнет свое зеленое цветенье.

А ты сегодня вечером ушла,

Безмолвно, как подчас уходит слава.

И стынет жизнь как будто всплывший шлак

В ковше еще горячего расплава.

Весна свое рожденье повторит.

С востока солнце побежит на запад.

Душа моя на память сохранит

Любви скупой неповторимый запах.

 Мне помнить − руки нежные твои,

Отчаянные губ твоих лобзанья,

Как крест, тащить на самый край земли

Назначенную меру наказанья.

Агрессор

Аншлюс

Я с Гитлером сравнить его не смог,

Все ж подучиться надо еще где-то.

Всю Австрию тот фюрер уволок,

От Чехии оттяпал все Судеты.

Со Сталиным бы тоже не сравнил,

До Сталина еще далеко топать,

Прибалтику великий отхватил

И половину к ней прибрал Европы.

А этот, поднабравшись новых сил,

Решил теперь над и поставить точки,

Урвал, жует, еще не проглотил

Молдавии и Грузии кусочки.

А нынче, видно, спину подлечил,

От приземленья вылечил, блин, спину,

И словно шавка пастью ухватил,

Врубился мелкой шавкой в Украину.

Утихни, успокойся и в кровать

И трахай, трахай ты свою Алину,

Володя, перестань уже долбать,

Оставь уже в покое Украину.

Сонет 169. В защиту Грузии

                                   

Уж сколько лет, а все разнообразия

В твоих делах никто не различит.

Я вижу, как Осетия-Абхазия

Твой, Раша, разжигают аппетит.

Через века одна и та же практика.

Одна и та же у кормила власть.

Кавказ сегодня – старая Прибалтика,

Чужого мяса временная сласть.

 Молдавия, Чечня, Европа, Азия...

Никак не расстасуешь по местам.

А тут еще нежданная оказия –

Сорвавшийся с крючка Афганистан.

Все не дождусь, когда уже черед –

И Божья Длань грязь с глобуса сотрет.

Сначала сделай для родины,

а потом для себя

Давным давно мне мать варила кашу

И иногда любила добавлять,

Что все вокруг, сынок, гляди – не наше,

А хорошо бы было все прибрать.

И я прибрался ночью в магазине,

Ой, сколько водки в ящиках набрал.

Один отнес я прямо утром Зине

И оттого сражен был наповал.

Я отдыхал на зоне Магадана

И знал – лишь только, только загрущу,

Что ждет меня моя родная мама,

Как выйду, сразу маму навещу.

С отрезанными лычкaми солдата

Хожу, топчу, топчу сегодня Крым.

Сбылась мечта далекая когда-то,

Своим народом я теперь любим.

* * *

Россия-мать, твой мир тобой творим,

Под крики, брань и матерные стоны

Москва, сегдня строя Пятый Рим,

Сопя, возводит новые колонны.

То шар земной пытаясь оббежать,

То жар пожать ценой, как можно выше,

В традициях на грани падежа

Кормило удержать руками бывших.

Традиции... Уже потерян счет

Подробностям, как спали на соломе,

Да в заднице все время гвоздь печет,

Затиснутый в великом переломе.

Россия-мать, твой мир тобой творим,

Под крики, брань и матерные стоны

Москва, сегдня строя Пятый Рим,

Сопя, возводит новые колонны.

Памятные места

                                            Куропаты, череп расстрелянного

 Kuropaty

The pine’s forest is a single,

Who is singing prayers here.

As a foe of the people

I am by the grave, I’m near.

All set up without enquiry,

This is my last breath of air.

Our guard has a desire

Take one bullet for a pair.

Where, where are the explanations.

Tell, my mind, what had I done.

I’ve no answers, only questions,

The strong guard’s right hand had known.

Then they had killed people mostly

For their nation, their belief.

Now they have killed us only

The blood quotient to be filled.

Blood is on the land, on faces,

Penetrates on every sphere,

In the rain and snow traces…

Look at, it is everywhere.

Oh, the people, you are eating

Yours, yourselves, you’re naked, bared.

Executions are the meeting

With the flag, that is too red.

The pine’s forest is a single,

Who is singing prayers here.

As a foe of the people

I stand up, shoot me, I’m near.

 Куропаты

(Место массовых расстрелов. Минск)

В кронах сосен непогода

Отпевает жизнь мою.

Я стою врагом народа

Возле ямы на краю.

Кляп во рту. Безмолвен разум.

Отмеряет нам вершки

Конвоир-палач, чтоб разом

Пулей выбить две башки.

Вот сейчас исполнит меру

Твердой правою рукой.

...За иную били веру...

...Инородцев в час другой...

...Убивали за злочинства...

Новь неведомая нам,

Чтобы били без причины,

По крови сверяя план.

Кровь на землю, кровь на руки,

На газетной полосе.

Кровь на лицах, в снежной вьюге,

Кровь повсюду, кровь везде.

Кровь рекою, жизнь задаром.

Зри, народ, ты в зверстве наг.

Выше Высшей Божья кара

За кровавый красный флаг.

В кронах сосен непогода

Отпевает жизнь мою.

Я стою врагом народа

Возле ямы на краю.

1988

                                                           Памятник М.Лермонтову

By the monument of M.J.Lermontov

In Pjatigorsk-city

Mother-truth is hardly covert

To hit you between the eyes.

 Russian came to maim, take over

Mountaineers, to shoot them twice.

From your poetical soaring

You didn’t see the forest for

The High trees and achieved glory

When the platoon stormed a fort.

Did you run fast to be getting

The monarch’s forgiveness. It

Was not true. But was it bleeding

On your dagger just a bit.

Waters flowed. And years grew wiser.

In resorts all was too pink.

Did you tire to fight, to die there.

You preferred to feign: you’re sick.

Understanding raised the rating.

Let me try this new pathway.

Did you care about your native

Country only, sooth to say.

Does your hearth smoke here? Here? Start your

Breathing it in their strange lands.

Inexorably the statue

Stars at alien mountains.

У памятника М. Ю. Лермонтову

в Пятигорске

Правда-матушка далече,

Но падет не в бровь, а в глаз.

Горцев русские калечат,

Захватить пришли Кавказ.

В поэтическом пареньи

Не видна была гора.

Протрубили наступленье,

Взвод, вперед! За мной! Ура!

За монаршее прощенье

Всех быстрей ты побежал,

Обагрив в крови мгновенья

Свой блистающий кинжал.

Поумнели, видно, годы:

Пасть для дяди не хотим.

В Пятигорске льются воды

Притворившимся больным.

Разнялась душа на части.

Пусть таким тебя пойму.

Или ты желаешь счастья

Лишь народу своему?

Где очаг родного дыма?

Разве здесь? С каких-то пор?

Постамент неумолимо

На чужое очи впер.

1977

Псалмы

                                          Биркенау

* * *

Жирная копоть наших детей

Ложилась на лица живых палачей,

Они лишь потели при деле,

А Божие очи глядели,

Какая творится история

В мощной печи крематория.

                                                       А.Каневский. Святой Петр

* * *

Алилуя, Алилуя,

Лежу пьяный на полу я,

Изо рта же у меня

Лезет, пялится свинья.

                                          Е.А.Евтушенко

* * *

Одним удел – чрево,

Другим удел – слава,

А твой удел – слово,

Такая забава.

* * *

Споем-ка, ребята, и спляшем

Сегодня на празднике нашем.

Блажены нам светочи веры,

Придурки и пенсионеры.

* * *

Не боюсь, пусть будет вас

Больше в десять тысяч раз,

Я имею прочный щит,

Чай, в бою не затрещит.

* * *

Боже, поставь их пинком на корачки

И сокруши им челюсти,

Если не так, то пошли им болячки –

Этo им будут прелести.

 * * *

Дайте женщин, дайте водки,

Господи, заткни им глотки,

Захотели легкой жизни,

По зубам их дорбалызни.

Слово – серебро, молчание – золото

* * *

Бывает только, только скажешь слово,

Как сам ему уже совсем не рад,

Все потому, что очень уж сурово

За нами приглядящие глядят.

И оттого я часто сам  немею,

Невидимую плату я плачу.

Проходит жизнь, я улетаю с нею,

Лечу туда, куда я не хочу.

Пусть говорят: молчанье – это злато,

Писателя такое ль ремесло?

Проходит жизнь, а где моя зарплата,

Как листья с дуба ветром унесло.

Но, думаю, что поздно или рано
Еще придет, грядет моя пора,
Я прозвучу, как звонкое сопрано,
С гитарою у яркого костра.

Бывает только, только скажешь слово,

Как сам ему уже совсем не рад,

Все потому, что очень уж сурово

За нами приглядящие глядят.

* * *

Ах как же ты красива,

Прекрасная вполне.

Однажды ты спросила,

Вопрос задала мне.

Вопрос не про погоду,

Наверно, не спроста,

Уйдя, концы бы в воду

Ты б, милый, прятать стал?

Молчал, не отвечая,

Докуда мне молчать.

К чему же, дорогая,

Газетная печать.

Идем, хотя бы холод

Или крута скала,

Копает археолог,

Найти пытаясь, клад.

Чего же я нарушу,

Ведь так лежит тропа.

И я стараюсь душу

Чужую раскопать.

* * *

Конечно, я, конечно, знаю,

Когда бы надо промолчать,

Тогда разумно возлагаю

На рот молчания печать.

Да иногда, когда каверна

Зудит: вокруг все поруши,

Тогда, гляжу, прорвется скверна

Для облегчения души.

Тогда, когда из грязи в князи

Пролезет низменная мразь,

Как хочется такой заразе

Сказать: с трибуны, милый, слазь.

Конечно, все твои уделы,

Поэзия, твои права

Храню, но разве голова

Всегда моим владеет телом.

А рот, замечу, право, смело,

Хотя лежит на голове,

Все ж непременно частью тела

Довольно долго служит мне.

Сонет 255

Порою трудно не промолвить слово,

Почти что невозможно промолчать,

Когда душа к устам прильнуть готова,

Чтоб речь текла от страсти горяча.

Я много лет, закапывая чувства

На самом дне пылающей души,

Оставшись лицемером, хоть бы устно,

Молчал другими думами прошит.

Твоя стезя с моей несовместима,

Мой мысли строй с твоим несовмемтим.

Лелея самоутвержденья стимул,

Ты лезешь повелителем моим.

Но вот сегодня, промолчав три года,

Я не стерпел и – вырвалась свобода.

Сонет 267

Уже теперь не нужен мне Главлит.

Хотя я обладаю неким даром,

Стихи свои я напечатал даром

И даже бабки распылил свои.

Но так и не пробился в короли.

Наверно, влез я в это дело старым.

Слова я расставляю словно тару

И ты меня за это не кори.

Ведь каждому обычаи твои,

Искусство, только, как машине фары,

От света не возносятся фанфары,

Свет, как известно, звук не сотворит.

Хотя я обладаю неким даром,

Стихи свои я напечатал даром.

Сонет 273

Я много лет в безмолвии сношу

Твои уколы словоизверженья,

Они, гляжу, возможно, парашют,

Спасенье от смертельного паденья

В ту бездну, где тебе, отнюдь, нет дна

Для утвержденья твоего сознанья,

В ту бездну, из которой так видна

Вся тщетность твоего существованья.

Молчанье – золото. Такие вот слова.

Но, может быть, покорное молчанье

Начало, продолженье одичанья,

А вовсе не защитная скала.

Быть, может, высоко я возношу

Над стропами парящий парашют.

Баллада 27. Одиночество

Как в доме моем одиноко и пусто,

Глядит одиноко оконный проем,

На стенах картины развешаны густо,

А между, что мы пустотою зовем.

Встречаются где-то с лангустом лангуста,

Живет воробьиха в кусте с воробьем,

Как хочется бабу обънять мне до хруста,

Но старость – не сыщешь теперь и с огнем.

Взбирается старость на жизненный бруствер,

Покуда еще я в окопе своем,

Уже не поможет любое искусство

Из жизненной схватки убраться живьем.

Утрачены силы, растрачены чувства,

Всю меру раздач не размерить рублем.

Когда нас положат на ложе Прокруста,

Мы песни о счастьи уже не поем.

Паук паутину повесил на люстру,

Возможно, считает себя королем.

На эту картину глядеть просто грустно,

Да, грустно и пусто мне в доме моем.

Где ты, мое Болдино или Таруса,

Чтоб каждая строчка не пахла старьем,

Я слово за словом слагаю не в усталь,

Мы тщимся и мчимся, покуда живем.

На стенах картины повешаны густо,

А между, что мы пустотою зовем,

Глядит одиноко оконный проем,

Как в доме моем одиноко и пусто.

Баллада 28

Стихи меня несут

Сюда на берег дальний,

Невиданный маршрут

Уводит в небеса.

На этом берегу

Качает ветер пальмы,

А мысли стерегут

Чужие годоса.

Казалось, будет крут

Лишь только путь начальный,

А соткана из пут

Вся жизни полоса.

Пылает на ветру

Куст некий виртуальный,

А мысли стерегут

Чужие голоса.

Обычно кроет суть

Какой-то смысл сакральный.

Кому отдать на суд

Живые чудеса.

Опять явил красу

Куст осенью хрустальной,

А мысли стерегут

Чужие голоса.

Все ж ветки берегут

Листву, мой старый сад,

А мысли стерегут

Чужие голоса.

Телефон

У всех живущих в городах
Теперь свои резоны.
Висит твоя на проводах
Вся жизнь, на телефонных.

И все терзания твои,
Как кашель при простуде,
Не то сегодня позвонит,
Не то опять не будет.

Но избывается тоска
От этого теченья,
Живого коль не отыскать
Обычного общенья.

Качает ветер на столбах
Протянутые нити.
Молчащий телефон -- твой страх.
Звоните, позвоните.

Февраль

Сонет 274

               д'Обинье

Кто-то умер на войне,

Кто-то дома на кровати,

Вот бы счастье, если мне

Умереть в твоих объятьях.

А покуда смерть в пути,

Мы давай с тобой до срока

Выпьем, надо принести,

Банку клюквенного сока.

Потому что алкоголь

Неприемлим для вайагры,

Я ж с вайагрой парень храбрый,

Ты же любишь мой огонь.

Продлевают жизни дни

Упражнения в любви.

Сонет 275

               Ф.Вийон

В чужом глазу соломинку найдем,

В своем глазу бревно подчас не видим.

Я эту мысль к стене прибил гвоздем,

Чтоб не расстаться с критикой в обиде.

Я вижу недостатки у других,

А если я, то сразу взятки гладки,

Что здесь сказать. Такие пироги.

Мои дела, как Божие облатки.

И все мое другому не понять.

Не донести поведать – невозможно.

Вот знаем, что была когда-то ять,

Но этот знак сегодня уничтожен.

Тебе упрек – ты поднимаешь визг,

Твоя судьба – ментальный нарциссизм.

Сережки для Мишель Обамы

Здесь показана фотография интересных находок, обнаруженных на раскопках в Иерусалиме. Вверху снимка – самый крупный из найденных кладов золотых монет. Обнаружила его женщина, доброволец из США, которой перед работой пожелали найти хотя бы что-нибудь, что заблестит. Вот и заблестело! Далее – найденная одна золотая сережка с жемчугом и изумрудами, которая послужила моделью для изготовлния пары сережек, подаренных во время встречи нашего Премьер-министра Нетаньягу с Президентом Америки Обамой, его жене – Мишель Обама.

* * *

Если ты в Иерусалиме,

Очень хочется копнуть.

Там лежит под небом синим

В нашу древность ближний путь.

Вот раскопки, в плошке ложкой.

И – свершение мечты,

Раскопали вдруг сережку

Необычной красоты.

Ювелиру в руки знамя,

Огород не городить,

Пару, чтоб Мишель Обаме

Благодарно подарить.

Теливизор скажет точно

Утром, вечером, в обед.

Нет сережек или в мочках

Застилают белый свет.

Если ты в Иерусалиме,

Очень хочется копнуть.

Там лежит под небом синим

В нашу древность ближний путь.

2013

Северная Корея

Казненный в декабре северокорейский партийный функционер Чан Сон Тхэк, дядя верховного лидера КНДР Ким Чен Ына, не был расстрелян, а был заживо скормлен собакам. Об этом сообщает The Independent со ссылкой на гонконгскую проправительственную газету "Вэнь вэй по", которая подробно описала расправу над чиновником.

Чтоб мне с места не сойти,
Я от слов волшебных таю,
Я давно уже летаю
Вдаль по млечному пути.

Средь газетной чехарды
Я нашел вдруг в этой гади,
Своего прикончил дядю
Как корейский Ким Чум Ы.

Как такого не любить,
Напустил сей вождь народный
На него собак голодных,
Свежим мясом накормить.

Сам расселся, как в гостях,
Не прошло всего и часа,
Не осталось грамма мяса
На обглоданных костях.

Что бранить, кого ругать.
Вспомнил я свою отчизну --
Все отрыжки коммунизма
Носят черти на рогах.

Чтоб мне с места не сойти,
Я от слов волшебных таю,
Я давно уже летаю
Вдаль по млечному пути.

Подвес

Все тянется куда-то

Прошедшей жизни нить,
Нанизанные даты
Еще не распылить.

Всему, всему есть плата,

Хоть спуск или подъем,
По Риге днем когда-то
Мы шли с отцом вдвоем.

Отец, как гонг на ринге, − 

Скажу тебе о том,
Когда-то, сын мой, в Риге
У нас был целый дом.

А ты рожден в бараке,

Такая вот стезя
И этот жизни ракрус
Нам изменить нельзя.

Сияло теплым светом

Прошедшее давно,
Дышало жарким летом
Открытое окно.

И не сказав ни слова,

Мне указал подвес,
Сиявший словно новый
Судьбе наперевес.

Что о судьбе суровой,

Мой сын, тебе сказать,
Когда-то для столовой
Его купила мать.

Его купила мама,

Давно которой нет,
В подвесе же упрямо,
Гляди, сияет свет.

Живут чужие люди

В моем родном гнезде,
А прах былых иллюзий,
Как конь по борозде.

Все тянется куда-то

Прошедшей жизни нить,
Нанизанные даты
Еще не распылить.

 

День памяти

Пороховые склады. Одесса. 1941 г.

         

      Памятник на месте артиллерийских

   (пороховых) складов на пл. им. Толбухина
                   в Одессе, 1991 г.

Здесь, думаю, был установлен рекорд,

Чего не придумает разум.

Здесь двадцать пять тысяч евреев в тот год

Румыны сожгли одним разом.

Здесь пламя рыдало три дня над бедой,

Покуда совсем не застыло.

Здесь только могила сто метров длиной,

Чтоб кости сгоревших вместила.

Над этой ужасной, ужасной бедой

Стоит очень маленький камень.

Здесь можно зубами скрипеть и душой –

Стоят гаражи над костями.

Здесь, думаю, был установлен рекорд,

Чего не придумает разум.

Здесь двадцать пять тысяч евреев в тот год

Румыны сожгли одним разом.

2013

Стерня (Едвабне), Aftermath

Как-то летнею порой

У поляков геморрой.

Прямо душит, душит злость –

Им евреи в горле кость.

И решили, что не грех

Перебить евреев всех.

Первый выдали совет −

Пусть соседа бьет сосед.

Кто туда, а кто сюда

Много надобно труда.

Очень мало перебьешь,

Коль всего топор и нож.

Мэр тогда толкает речь –

Всех в амбаре разом сжечь.

Немцы стали помогать,

Чтобы всех в сарай загнать.

И, от смеха гогоча,

Туда ж вперли Ильича,

В центре взятая скульптура,

Тож жидовская натура.

Керосинчиком полить,

Аккуратно подпалить.

А когда огонь остыл,

Всем хватило двух могил.

После мысль пришла сама –

Поделить жидов дома

И порядка чтобы для

Не безхозная земля.

И настал полякам рай –

По немецки, юденфрай.

Вдруг теперь через века

Стало тесно от греха.

Все минувшее давно

Возродилося в кино.

Погляди, сказали мне,

Как ходили по стерне.

Покаянье – даль бела,

Вот такие, друг, дела.

Поздно совесть позвала,

Я из этого села.

2013

Прощание славян

Такое, впрочем, как всегда,

Пришло, обычное, в конверте,

А это вспыхнула беда,

Доставив приглашенье смерти.

Все завернулось в никуда,

Затем захлопнулась калитка

И разорвалась навсегда

С прошедшим связь, живая нитка.

Рванулся с места грузовик,

Поднялись разом всплохи пыли

И в этот самый горький миг

Все бабы будто бы завыли.

Не простоять всю жизнь в пыли

На этом самом горьком месте,

Когда бы всхлипы помонли

Пропавшим, тем, потом, без вести.

2012

Встреча

Я не бывал на этом поле бранном,

Мне недостало десяти годов,

Но я себя предстаил ветераном

В преддверии прощения врагов.

Струится время и вращает даты,

Но прошлое вдруг прыгнет прямо к нам,

С немецким бывшим я сижу солдатом

За столиком у темного окна.

Тебе – лицо, печать былых несчастий,

Как будто бы иссек судьбы топор,

Мне – сердце разрубил, как на две части,

Болящие еще до этих пор.

Как подсчитать, какие раны хуже,

Да и кому покажешь свой расчет,

Я больше никому нигде не нужен,

Да и тебя не обласкал почет.

Мы пьем вино, а за окошком вьюга.

И кажется, мы оба на мнли.

Зачем же, друг, стреляли мы друг в друга,

Зачем войну кровавую вели.

Мы пьем вино, по окончанью вьюги

Придет весна, немножко подожди.

Скажи мне, друг, когда не будут в слуги

Нам больше лезть народные вожди.

Струится время и вращает даты,

Но прошлое вдруг прыгнет прямо к нам,

С немецким бывшим я сижу солдатом

За столиком у темного окна.

2008

Сонет 252

История свои раскинула страницы,

Представшие вдали картиной миража.

Пусть эти витражи позволят сохраниться

Давно минувшим дням, пусть в памяти лежат.

Мы видим здесь хранит свои горбы природа,

Здесь, видим, не растет зеленая трава,

Но здесь произросло стремление народа

Иметь и сохранить на жизнь свои права.

Покуда солнца свет на Землю будет литься

Всегда взойдет вопрос, один, предельно сжат,

Как правильно лежат различных стран границы,

Голанских склоны гор кому принадлежат?

Представшие вдали картины миража

Давно минувших дней пусть в памяти лежат.

2013

Баллада

Баллада 1

Воспоминанья давних дней,

Далекой памяти объятья,

Мерцанье, бег былых теней,

Одежды: брюки, кофты, платья.

Красивых парков сень, аллей

Светлозеленных свет пугливый.

Конюшни, ржание коней,

Коней мастей всех, длинногривых.

Порубка леса, сонмы пней,

Осиротевших; сестры, братья

Деревьев, срубленных; камней

Завалы. Я с женой и сватья.

Все с ведрами, полней, полней.

Опят на пнях у края нивы!

Табун пасущихся коней,

Коней мастей всех, длинногривых.

Далекий вечер, свет огней

Бульварных, братья-шатья

У входа в дом, сильней, сильней

Старающихся доказать, я

Чего не помню, но о ней –

Несправедливости. Игривый

Смех, хохот молодых “коней”,

Коней мастей всех, длинногривых.

Мой друг, печать судьбы твоей

Мне в поэтических порывах,

Компьютер сохраняет мне

Коней мастей всех, длинногривых.

2007

Баллада 2

Зимою облетевший дуб

Густой не оставляет тени,

И пение прелестных губ

Былых не вызовет хотений.

И день не мил, и дом не люб,

Не веселят в картинах стены.

Забиты барахлом все сени.

Как ветер, налетевший, груб.

Водопроводных пенье труб

Ночных не умаляет бдений.

Все ждешь, когда сойдет “отруб”

И шум затихнет в отдаленьи.

И вздрогнет бойлер, бывший куб,

Дрожь растворится между теми

Тенями призрачных растений.

Как ветер, налетевший, груб.

Все ж не достало рифм и туг

Ход изложения явлений,

И недостаточно потуг,

Они уже лишь только вспенят

Гортани, пораженной, круп.

Сидеть бы, предаваясь лени,

И думать, глядя на колени –

Как ветер, налетевший, груб.

Мой милый, мой далекий друг,

В краю, оставленных селений,

Моих не слышишь песнопений...

Как ветер, налетевший, груб.

2007

Баллада 3

Зимой ли вспомнишь лета зной,

Надев поверх пальто на вате,

Подумаешь, а рифм ли хватит

Балладу огранить − сквозной.

Путь ограничен тормозной,

Доверь своей ума палате,

Где образ твой в резном окладе

Нас лишь овеет стариной.

Обычно сложно паказной

Трюк совершить в чужой кровати,

Когда придется при расплате

Тряхнуть, но собственной казной.

А было ведь – порол лозой

Помещик баб в ночном халате.

Вернувшись действие, вам нате,

Нас лишь овеет стариной.

Уходит поезд скоростной

Воспоминаньем об утрате.

Бежит канавкою по плате

Проточка дисковой фрезой.

Случается ствол нарезной

Вдруг дробью тела часть захватит,

Больницы белизна в палате

Нас лишь овеет стариной.

Мой друг, пакет твой заказной

Я получил к пришедшей дате.

Привет твой мне, да, он не кстати,

Нас лишь овеет стариной.

2007

Баллада 4

Скажи, крылатая баллада,

Ты рождена какой судьбой.

Ведь Франция, а не Эллада

Тебе, баллада, дом родной.

Веселье любишь – нету слада

И хороша сама собой,

А сладостный любовный зной

Манит в ночи, как слиток злата.

Заплатою кафтан залатан.

Какой объект очередной.

Оббить остатками подкладок

Тебе тюфяк волосяной?

Не надо. Паркинг. Знак. Барата.

Я не к Барате, я к другой.

Какой призыв, порыв какой

Меня манит, как слиток злата.

Когда бы платою зарплата

На плате подати. Дверной

Замок у склада клада

На ладан дышит. Путь земной,

Как лага, просто для парада,

Пройденного, где все за мной.

А месяц в небе, озорной,

Манит в  ночи, как слиток злата.

Мой друг, какая сладость лада.

Пора, пошли уже домой.

Кровать, подушка, дорогой,

Манит в ночи, как слиток злата.

2007

Баллада 5

Ты в христианский монастырь

Суешься со своим уставом,

Воспользовавшись местным правом

С собой носить любой псалтырь.

Стоят сожженные мосты,

Давно другие переправы,

Давно уж вытоптаны травы

В местах, где новые посты.

Зачем тебе чужой пустырь

Устроить для своей управы,

Не равно – правым ли, неправым

Забить в песок железный штырь.

Пусть жар, горящий, не остыл,

Но все, что было, стало старым:

Уста, уставы, меры тары –

В местах, где новые посты.

Едва ли разумом простым

Понять резон твоей потравы,

Ведь даже и не ради славы

Подвижником ты здесь прослыл.

Остынь, труды твои пусты,

Одни лишь только тары-бары,

Уж не возводятся амбары

В местах, где новые посты.

Мой друг, гляди – растут кусты,

За ними магазины, бары,

На полках новые товары

В местах, где новые посты.

2007

Баллада 6

Если спросит Гаррик Блехман,

Ради смеха, ляха Леха

Рано-рано поутру.

Хорошо ль соломе в стрехах

Стыть привычно на ветру.

И, усилив глаз прищур,

Чур меня, Лех скажет, чур,

Это что-то чересчур.

Если спросит Гаррик Блехман,

Где лежит на море веха,

За которой в самый раз,

В гонке чтоб достичь успеха,

Яхте лечь на новый галс.

И усилив глаз прищур,

Чур меня, кто скажет, чур,

Это что-то черсчур.

Рассказал мне Гаррик Блехман,

Он в Израиль переехал,

Видел как-то из-за туч,

Будто в небе есть прореха,

В ней торчит зеленый луч.

И усилив глаз прищур,

Чур меня, скажу я, чур,

Это что-то чересчур.

Гаррик, я еще ищу

То, что в памяти тащу.

Чур тебя, скажи мне, чур,

Это что-то чересчур.

2007