Погнутая серебряная
ложка
Теодоре Дудониене
Врать не буду я, не буду.
Хотя вовсе не беда,
Все же я живого чуда
В своей жизни не видал.
Сомневался я немножко,
Но четвертого числа
Мне изогнутую ложку
Утром Дора принесла.
Объяснять мне даже стала
Достижение свое,
Я энергию создала
Мысленно погнуть ее.
И как чудо из лукошка,
Осиянная крестом,
Взять-взяла из сумки ложку,
Положила мне на стол.
Сонет 456
Эх, вирусолог, тебе панголины
Надобны или летучие мыши.
Что в них такого, что возишься с ними,
Что в них такое заботливо ищешь.
В этих творениях вирусов склады,
Ты изучаешь истоки болезней,
Хочешь проведать людям как надо
Сделать лекарства, здоровью полезных.
В жизни случаются все же ошибки,
Ямы и рытвины портят дорогу
И неудачные ваши попытки
Явятся жертвами Молоху-богу.
Путь наш по жизни не очень удобен,
Много там ям и полно там колдобин.
Являются прошлого пришлые тени
Все так же, как прежде без видимых лиц,
Но кажется меньше число посещений
Моих интернетных печатных страниц.
А может, другое явление, коли
Пытаюсь учесть его и разгадать,
Ведь очень широко расширено поле,
Чего посмотреть и чего почитать.
Являются мне ежедневные тени
Все так же, как прежде, без видимых лиц,
Пусть будет хоть скольким число посещений
Моих интернетных печатных страниц.
Что денно являются пришлые тени –
Читатели мной отраженных видений.
Противно мне, когда прикроют блуд
Свободой слова, гнус сопровождая,
Противно мне, когда в печать введут
Приветливо убийцу, негодяя.
Пусть знает тот, кто гадости творит,
К кому мораль едва ли залетела,
Свободой слова, знает, что укрыт
Он только в самой нижней части тела.
Свобода слова явно говорит
Нам о правах всего лишь в самом деле,
Мораль же вносит в текст нам свой лимит
На то, что мы сказать тогда хотели.
И здесь в конце я повторяю снова –
Мораль важней, важней свободы слова.
Шесть сотен тысяч смертей. Учёт
Тех, что вполне заверены.
К этим цифрам добавлю ещё –
Четверть из них в Америке.
Солнце сияет, время течёт.
Не написать в лимерике.
В смертности виден главный почёт,
Первенство здесь Америки.
Кто всю страну затянул в Содом
Прямо к этой погибели.
Господи Боже, ты Белый Дом
Хоть в ноябре да выбели.
Шесть сотен тысяч смертей. Учёт
К этим цифрам добавит ещё.
***
Ему бы в масть лопата,
А он взял автомат,
Мать, видно, виновата –
Врожденный психопат.
Вот, разбежались крысы,
Сказал пахан Лука,
Как про народ свой мыслил,
Слетело с языка.
Мать, видно, виновата,
Что полный идиот,
В башке лишь только вата,
Чай, мирно не уйдет.
***
В масть ему была бы здесь лопата,
Не судьба, пойди и разберись,
И проходит, не спеша куда-то
До конца не прожитая жизнь.
Не известно для тирана право
И живет себе без всяких прав,
Хочет и пойдет теперь направо,
Хочет влево, мускулы собрав.
Долго возрастание урода
Длилось на раскинутой земле,
Где теперь свобода для народа,
Где-то под кустом лежит, сомлев.
Ему в масть была бы здесь лопата,
Не судьба, пойди и разберись,
И проходит, не спеша куда-то
До конца не прожитая жизнь.
Перевод с белорусского, 1984 г.
Болевой порог.
Не так уж я изведал свет,
Но где б нет проходил по суше,
Живых людей живые души
В моей отметились след в след.
След произвольной злобной воли,
След сострадания, вины,
След человеческой юдоли –
Боль наибольшей глубины.
В часы удачи, неудачи
От равнодушия берег,
Иначе все переиначив,
Высокий болевой порог.
Над ним струился свет лучистый.
И я душою не черствел,
Покуда слышал голос чистый
Твой в беге повседневных дел.
Летней ночью под звездным небом
Лег песчинкою тленной
Под шуршащим плащом,
Да подтиснул колено.
Слышу ночь за плечом.
В звездной бездне звучащей
За вопросом вопрос –
Что же ты мне несчастье
Вместо счастья принес.
Горем вторит согбенной
Старой матери плач.
Между мной и Вселенной
Лишь болоньевый плащ.
Дерево
Я снова, дерево, опять,
Забыв столицы,
К тебе вернулся постоять,
К тебе склониться.
И вот вдыхаю, позабыв
За дни разлуки,
Я запах скошенной травы
Под лета звуки.
Изведал вдоволь я в житье
Веселий шумных…
А здесь укрыла сень ветвей
От дней бездумных.
Пусть будет, дерево, прошу
Спасенья зельем
Твой тихий шелест, тихий шум
И листьев зелень.
Я не ищу, поверь, ни-ни,
У листоверти
Твоих годов, твоих планид
Свое бессмертье.
Нет. Укажи мне, листьев лет,
Под небом зорким
Мой путь, который мне грядет,
Пусть даже горьким.
Ведь, если время подождет –
Судьбой поэта
Пойду под снегом и дождем
Я против ветра.
Cонет 459
